Горицкий Успенский монастырь в Переславле-Залесском — пространство, где взгляд заранее настроен на узнавание. Белые стены, строгая архитектура, музейные залы — всё подсказывает, что внутри будет привычный язык православной традиции: икона, плоскость, дистанция. Объемные изображения слишком напоминали о языческих идолах и регулярно запрещались официальным духовенством. Именно поэтому встреча с деревянной скульптурой ошеломляюща.
Перед зрителем невероятно реалистичный Христос в темнице. Не тот, к которому приучает канон. Обнаженные изможденные фигуры Спасителя в терновом венце, сидящие в позе глубокой скорби и подпирающие голову рукой. Анатомические детали, складки тела, пронзительное выражение лиц вырезаны из дерева с потрясающим натурализмом. Это не образ, к которому обращаются. Это фигура, рядом с которой оказываются. И таких фигур — несколько. Они похожи и в то же время различны: где-то лицо практически условно, где-то подчеркнута усталость, ощущаемая собственным телом. Один и тот же жест, но каждый раз со своей интонацией.
Перед зрителем невероятно реалистичный Христос в темнице. Не тот, к которому приучает канон. Обнаженные изможденные фигуры Спасителя в терновом венце, сидящие в позе глубокой скорби и подпирающие голову рукой. Анатомические детали, складки тела, пронзительное выражение лиц вырезаны из дерева с потрясающим натурализмом. Это не образ, к которому обращаются. Это фигура, рядом с которой оказываются. И таких фигур — несколько. Они похожи и в то же время различны: где-то лицо практически условно, где-то подчеркнута усталость, ощущаемая собственным телом. Один и тот же жест, но каждый раз со своей интонацией.
Для православной традиции это на грани допустимого, скульптура здесь не является основным языком. В отличие от католической Европы, где объёмная фигура естественно включена в храмовое пространство, православие выстраивает дистанцию — через икону, через символ, через отказ от буквальной телесности. Именно поэтому переславская коллекция так неожиданна. Память выдергивает подобные примеры в Южной Европе, на Сицилии и в Испании, где религиозный образ — это не только знак, но и тело, не только символ, но и переживание. И тем сильнее вопрос: откуда это здесь?
Возможно, перед нами не «влияние извне», а забытый пласт собственной традиции. Та часть религиозного опыта, которая не закрепилась в каноне, но существовала — в ремесле, в локальных практиках, в личном переживании мастера. Объем скульптуры допускает больше свободы, чем плоскость иконы. Он ближе к телу — по фактуре, по жесту, по способу работы. И именно здесь появляется возможность говорить иначе.
Чтобы эта коллекция вообще дошла до нас, важна история самого музея. Переславль-Залесский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник ведёт свою историю с 1918 года. У его истоков стоял Михаил Иванович Смирнов — исследователь, для которого ключевым было не отобрать лучшее, а сохранить исчезающее. Первые поступления формировались из национализированных усадеб, монастырей, частных коллекций. Это была работа не витринная, а спасательная. Уже в 1919 году музей открылся для посетителей, а к началу 1920-х стал одним из крупнейших провинциальных музеев страны — с научной деятельностью, лекциями и собственными публикациями.
Возможно, перед нами не «влияние извне», а забытый пласт собственной традиции. Та часть религиозного опыта, которая не закрепилась в каноне, но существовала — в ремесле, в локальных практиках, в личном переживании мастера. Объем скульптуры допускает больше свободы, чем плоскость иконы. Он ближе к телу — по фактуре, по жесту, по способу работы. И именно здесь появляется возможность говорить иначе.
Чтобы эта коллекция вообще дошла до нас, важна история самого музея. Переславль-Залесский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник ведёт свою историю с 1918 года. У его истоков стоял Михаил Иванович Смирнов — исследователь, для которого ключевым было не отобрать лучшее, а сохранить исчезающее. Первые поступления формировались из национализированных усадеб, монастырей, частных коллекций. Это была работа не витринная, а спасательная. Уже в 1919 году музей открылся для посетителей, а к началу 1920-х стал одним из крупнейших провинциальных музеев страны — с научной деятельностью, лекциями и собственными публикациями.
В 1930 году Смирнов был репрессирован и отправлен в ссылку. Музей поменял вектор, а возглавил его Константин Иванович Иванов. В документах того времени музей уже называется «культкомбинатом», его задача — участие в формировании пролетарской культуры. Экспозиции перестраиваются, смыслы меняются. И тем ценнее то, что удалось сохранить. Потому что именно такие «неочевидные» коллекции первыми оказываются под угрозой исчезновения.
Помимо сакрального искусства, музей хранит и совершенно поразительные предметы быта, позволяющие прикоснуться к повседневной истории:
Слюдяные оконца. До массового появления стекла именно слюда защищала дома от суровых русских зим. В музее собрана приличная коллекция образцов тонкой работы, где мутноватые пластины искусно скреплены фигурной металлической вязью и неожиданными мотивами, например, фигурой слона. Некоторые оконца сохранили изящные росписи — всадник на коне, цветок, что превращает утилитарный предмет в настоящее произведение искусства. Какова фантазия мастеров!
Слюдяные оконца. До массового появления стекла именно слюда защищала дома от суровых русских зим. В музее собрана приличная коллекция образцов тонкой работы, где мутноватые пластины искусно скреплены фигурной металлической вязью и неожиданными мотивами, например, фигурой слона. Некоторые оконца сохранили изящные росписи — всадник на коне, цветок, что превращает утилитарный предмет в настоящее произведение искусства. Какова фантазия мастеров!
Настоящим открытием для любителей технической мысли станут массивные крестьянские механизмы. Например, деревянная мельница-картофелетёрка со специальным барабаном и внушительная шерстобойная машина (рубежа XIX–XX веков) с деревянными шестеренками и валиками. Они наглядно демонстрируют, как ловко народный ум механизировал тяжелый ручной труд.
В таком соседстве мы видим логику взаимодействия человека с миром: через веру, через труд, через материю, через свет. Это разные формы одного и того же опыта, а не набор случайных экспонатов.
В таком соседстве мы видим логику взаимодействия человека с миром: через веру, через труд, через материю, через свет. Это разные формы одного и того же опыта, а не набор случайных экспонатов.
И тогда деревянные фигуры перестают казаться «чужими», а становятся частью более широкого понимания традиции — как живого опыта, который не всегда укладывается в канон. Переславская коллекция делает едва уловимое, но важное движение: она возвращает телесность туда, где мы привыкли видеть только символ.
Эти скульптуры не объясняют. Они присутствуют. И именно поэтому так цепляют. Потому что показывают не то, как «должно быть». А то, как на самом деле чувствовали.
Эти скульптуры не объясняют. Они присутствуют. И именно поэтому так цепляют. Потому что показывают не то, как «должно быть». А то, как на самом деле чувствовали.
фото автора
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь.
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь.