Закулисье театрального фестиваля в Мелихове хранит тайну, которую невозможно считать с официальных афиш. Чтобы прикоснуться к ней, нужно переступить порог старого деревянного здания, где когда-то, при жизни Антона Павловича, пахло сеном и зерном. Здесь, в пространстве камерной сцены, сжимаются время и расстояние. Зрители первого ряда сидят так близко, что чувствуют движение воздуха от взмахов рук и видят, как в полумраке лихорадочно блестят глаза актеров. Они здесь не «играют» чеховскую шутку – они проживают её с такой яростью и задором, что у полусотни человек в зале перехватывает дыхание.
Спектакль «Предложение» Московского армянского театра ворвался в эти стены как вихрь, заставив вспомнить, что классика – это не пыльные тома, а живой, пульсирующий поток.
Художественный руководитель театра и режиссёр Слава Степанян категорически отказывается упаковывать Чехова в пыльные музейные фраки, застёгивать на все пуговицы и выставлять среди картонных дворцовых колонн. Его «Предложение» - это дерзкое возвращение к почве. В самом прямом, телесном, смешном и озорном смысле.
Главный манок этой постановки скрыт в её изнанке. Спектакль не был собран на скорую руку, он созревал годами. Режиссер, прошедший суровую школу мастера смыслов Сергея Параджанова, несколько месяцев охотился за утерянным культурным кодом: летал в Сибирь, пробирался в глухие деревни под Читой и Иркутском, чтобы отыскать потомков староверов и ссыльных петербуржцев, живших в изоляции веками, записывал живые, скрипучие, но чистые голоса бабушек, чтобы поймать ту самую исчезающую духовную струнку, коренную интонацию.
Из этой параджановской страсти соткалась удивительная, дышащая атмосфера. Древнерусские средневековые песни, бережно привезенные из экспедиций, вдруг взрываются дерзкой современной аранжировкой. В воздухе свистит балалайка, сцену разрезает залихватский, летящий танец с коромыслами, а прямо поверх чеховских реплик прыгает наглый ярмарочный Петрушка. Символизм сквозит в каждом жесте: от того, как просили руки девушки, как играли свадьбы и как жених с невестой, затаив дыхание, вдвоём надкусывают одно спелое яблоко и до того, как хоронили. Это могло стать скучной исторической выставкой, но в руках труппы превратилось в бьющий через край карнавал.
От чеховского «Предложения» ждёшь стандартной, оглушительной сценической перепалки. Театрального аналога современных ток-шоу центрального телевидения, где приглашённые гости орут, перебивают друг друга, брызжут слюной и топчут оппонента в грязь просто ради того, чтобы возвысить собственное эго. Материал к этому располагает: повод для спора ничтожен, Воловьи Лужки не стоят и выеденного яйца, собаки обруганы, страсти кипят, все со всеми переругались.
Но Московский армянский театр ведёт своего зрителя по тончайшему лезвию ножа: привычная зрителю бытовая ругань персонажей превращается в комедию дель арте. Это не просто семейная ссора, но яростный, пластичный, невероятно красивый порыв страстей. Актеры работают на таком пределе энергетики, мимики и жеста, что зал не только наблюдает, но буквально вибрирует вместе с ними.
И люди смешны не потому, что они ничтожны, а потому, что они до неприличия живые, нелепо застревая в своей гордости, в дурацких доказательствах правоты, вытаскивая столетние обиды про тётушек и дедушек. Но сквозь весь этот балаган проступает горькая правда нашей жизни: мы одиноки, эгоистичны, зациклены на себе. Нам до крика хочется быть услышанными, выбранными и любимыми, но мы почему-то разучились говорить об этом прямо и просто. И вместо того чтобы обнять человека, мы начинаем доказывать ему свои права на «Лужки».
Актёры держат фантастическую, ювелирную меру комедии, где очень легко сорваться на банальный визг, но не опускаются в пошлость. Мимика, жесты, пластика — всё бьёт без промаха. Они играют сам воздух, неловкие паузы, страх, нетерпение и внезапное узнавание в сопернике точно такого же испуганного, ищущего тепла человеческого существа.
В этот вихрь режиссер тонко вплетает временные петли: музыка объединяет эпохи, сквозь чеховскую иронию проглядывают строчки Пушкина, а в пылу территориального спора на сцене внезапно возникает... эксцентричный ботинок Хрущева. Абсолютный сиюминутный театр, где прошлое и настоящее соединяются в одной точке прямо на ваших глазах.
В свое время эта гипнотическая энергетика устроила настоящий триумф на Авиньонском фестивале во Франции. 2014 год, когда в Европе поднималась волна отмены России, привезли это «Предложение». Без субсидий, опираясь лишь на помощь Русского дома за рубежом. Слава Степанян вспоминает те дни не как парадную открытку, а как испытание на прочность. Хозяева площадки обманули с размерами сцены – урезали пространство на полтора метра. Декорации не влезают, актёрам с вёдрами буквально негде развернуться, а зритель сидит вплотную, дышит прямо в лицо. Труппа откровенно боялась: как искушённый, капризный французский зал воспримет московский театр? Не начнут ли освистывать?
Но сработал гений Чехова. Из трёх тысяч спектаклей французы штурмом брали именно это «Предложение». Весь месяц – аншлаги. Европейский зритель без труда считал «язык нюансов», доказав, что подлинное искусство не нуждается в переводе.
С грустью говорит Слава Степанян о том, как изменился зритель: «Сейчас информация бежит быстро, лента в телефоне листается за секунды, удержать внимание безумно трудно! У людей более клиповое мышление. Но я не хочу под это подстраиваться. Наш сегодняшний язык – это бешеная энергетика, посыл, плотный информационный поток. У нас в спектакле одновременно идёт разговор и об истории, и о политике, и о семейных драмах.»
И в этот момент сквозь комедийный задор проступает та самая неприглядная правда жизни. История ведь ходит по кругу. Текст, написанный Чеховым в 1888 году, пророчески бьёт в сегодняшний день. Мы, люди, веками занимаемся одним и тем же: бьём посуду из-за пустяков, калечим друг друга, жадно делим «моё» и «твоё», судимся за клочок земли, превращаясь в эгоистичных роботов, а где-то за нашими плечами в этот момент уже разворачиваются огромные, страшные исторические силы и громыхают настоящие войны.
Что должно делать искусство в этом потерявшем ориентиры мире? Степанян категорически, со злостью не принимает современный театр, который просто фиксирует распад, смакует грязь, цинизм и чернуху. Этого мрака и без того избыточно за стенами зрительного зала.
«Задача искусства – не просто поднять вопрос и бросить зрителя, - уверен режиссёр. – Задача – залезть в подсознание и расшевелить его! Искусство должно быть для человека спасательным кругом. Возможностью спастись от этой удушающей действительности!»
В Мелихове, где Чехов полноправный хозяин дома, этот спасательный круг сработал безупречно. Камерный деревянный амбар на полсотни человек буквально дрожал от живой реакции зрителей. Потому что в финале, когда стихает балаганный фарс и гаснет свет, на сцене остаётся единственный реальный шанс для всех нас. Шанс отбросить дурацкую, никому не нужную гордость, забыть про «Лужки», увидеть перед собой не врага, а родного, испуганного человека, обнять и поцеловать его.
«Забыли, что жизнь – это когда говоришь: „Милая, какая ты прелесть!“. Вот это малюсенькое – оно гораздо сильнее...» - улыбается режиссер.
И именно с этой нелепой, крошечной, теплой фразы и начинается наше общее возвращение с затянувшейся войны к настоящей жизни.
Фото автора
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции. Подписывайтесь и включайтесь.