Сегодня, 7 августа, отмечается Международный день пива. Он приходится на первую пятницу августа, и, казалось бы, это один из множества современных календарных поводов вспомнить о любимом напитке, пивоварах, барах и праве вечером поднять кружку.
Но если уж смотреть на пиво, то гораздо интереснее смотреть не только в него.
А на кружку.
Потому что рядом с пивом существует вещь, которую человечество, кажется, придумало очень давно — и с тех пор не особенно смогло улучшить.
Поставьте рядом старинный сосуд из горной Грузии, осетинскую деревянную чашу, древнюю питьевую посуду Средиземноморья и знакомую почти каждому советскую полулитровую кружку. Конечно, они не одинаковы. У них разные материалы, разные пропорции, разные технологии изготовления и совершенно разные культуры вокруг них.
И было бы слишком смело утверждать, будто существует непрерывная пятитысячелетняя родословная современной пивной кружки.
Но гораздо интереснее другое.
Люди, не знавшие друг друга, жившие в разные эпохи и в разных частях мира, снова и снова приходили к очень похожему решению.
Сосуд должен быть достаточно большим. Он должен устойчиво стоять на столе. Из него должно быть удобно пить. Полный сосуд тяжёлый — значит, хорошо бы иметь за что его взять. Дерево, металл, керамика, а позднее толстое стекло могут быть холодными, влажными, скользкими — ручка отделяет ладонь от стенки.
Меняется цивилизация.
Рука остаётся.
Наверное, в этом вообще одна из самых красивых особенностей предметного мира. Вещи иногда получают форму не потому, что так решил дизайнер, а потому, что человек вместе с материалом и законами физики постепенно находит решение, после которого дальнейшие улучшения уже становятся почти косметическими.
Стол существует тысячи лет.
Ложка существует тысячи лет.
Чаша существует тысячи лет.
И пивная кружка принадлежит к этому же немногочисленному семейству вещей, которые однажды словно нашли самих себя.
Но история здесь начинается ещё раньше кружки.
Пиво — один из древнейших продуктов человеческой цивилизации. British Museum, реконструировавший древнеегипетскую технологию пивоварения, пишет о пиве возрастом около пяти тысяч лет и связывает его появление с зерном и аграрной революцией. Древние египтяне производили и употребляли его в огромных количествах.
Это важное обстоятельство.
Пиво возникает не просто тогда, когда человек случайно обнаруживает, что перебродившее зерно даёт весёлый эффект.
Чтобы существовало пиво, должно существовать общество, умеющее ждать.
Сначала необходимо вырастить зерно.
Потом собрать его.
Сохранить.
Отделить часть урожая не для того, чтобы немедленно съесть.
Прорастить зерно, высушить, измельчить, сварить, дать начаться брожению.
То есть между желанием человека и результатом появляется время.
В некотором смысле кружка пива — это сосуд, наполненный отложенным результатом труда.
И очень скоро вокруг этого результата появляется культура.
В горах Грузии традиционное пиво — алуди — до сих пор связано не просто с приготовлением напитка, а с праздником, общей трапезой и ритуалом. Его варят к определённым дням; перед общей трапезой старший произносит молитву. Традиционная технология горного грузинского пивоварения получила статус памятника нематериального культурного наследия страны.
У осетин эта связь напитка, сосуда и сообщества видна почти буквально.
В коллекции Российского этнографического музея хранится деревянная «чаша для пива» начала XX века. Но сам музей отдельно отмечает, что традиция значительно древнее: пиво имело сакральное значение, для него существовали специальные сосуды большой вместимости, которые вырезали из древесного капа, украшали орнаментами и изображениями животных.
И есть одна особенно важная деталь.
Такую чашу во время пира передавали по кругу.
Вот в этот момент история пива становится гораздо интереснее истории алкогольного напитка.
Потому что сосуд оказывается не только ёмкостью.
Он становится социальной технологией.
Мы привыкли говорить о технологиях как о машинах, алгоритмах и устройствах. Но стол тоже технология. Очаг — технология. Общая еда — технология. Тост — технология.
Это способы собрать несколько отдельных людей и на некоторое время превратить их в нечто целое.
Чаша, которую передают из рук в руки, буквально материализует эту связь.
Один сосуд.
Разные руки.
Один напиток.
Разные люди.
И, возможно, поэтому история пива так часто оказывается рядом с ритуалом, праздником, гостеприимством, разговором.
Вино позже получило удивительно богатый культурный язык. Терруар, урожай, погреб, выдержка, Дионис, Бахус, христианская символика, винные церемонии, сомелье.
Пиво в современной городской культуре оказалось гораздо прозаичнее.
«Пойдём выпьем пива».
«Кружку пива».
«Пивная».
Будто речь идёт о чём-то бытовом и почти лишённом истории.
Хотя история за этой кружкой может оказаться не менее древней.
И здесь особенно хороша советская пивная кружка.
Тяжёлая. Полулитровая. Из толстого стекла. Иногда гранёная. С огромной ручкой.
Предмет настолько обыкновенный, что его почти невозможно увидеть.
Именно поэтому его интересно поставить рядом с музейными сосудами.
Не потому, что советский стекольный завод копировал древнего мастера с Кавказа или ремесленника бронзового века. Скорее всего, конечно, нет.
Просто перед советским технологом стояла примерно та же задача, которая стояла перед мастером за сотни и тысячи лет до него.
Нужен сосуд для довольно большого количества напитка.
Он должен быть дешёвым и прочным.
Он не должен легко опрокидываться.
Его будут часто брать в руку.
Иногда мокрую.
Он будет тяжёлым, когда наполнен.
И рука снова просит ручку.
Стол снова просит широкое основание.
Напиток снова просит объём.
Цивилизация совершает индустриальную революцию, строит электростанции, запускает человека в космос — и ставит перед ним почти ту же кружку.
И тут в эту совершенно реальную историю неожиданно входит Клиффорд Саймак.
В «Заповеднике гоблинов» есть одна из самых уютных фантастических деталей мировой литературы — сладкий октябрьский эль.
Его варят гоблины.
Причём варят не просто давно. Для гоблина мистера О’Тула это почти часть устройства мира: испокон веков настоящий октябрьский эль варили именно гоблины и, что немаловажно, сами его выпивали.
Тролли страшно этим недовольны.
Они тоже хотят эля.
Из-за этого между двумя древними народцами идёт довольно бессмысленная вражда. Тролли портят гоблинам жизнь чарами и в какой-то момент заколдовывают даже свежую партию октябрьского эля. Гоблины негодуют. Люди предлагают решить производственную проблему современными методами.
И тут возникает почти философский спор о санитарных нормах.
Потому что О’Тул совершенно справедливо с точки зрения гоблинского пивоварения опасается: люди сейчас построят им стерильную современную пивоварню — и уничтожат эль.
Для правильного октябрьского эля нужна именно та старая среда, в которой он возникал веками. В чан должны попадать всякие совершенно нестерильные вещи. Иначе вкус будет уже не тот.
Смешная сцена.
И невероятно точная.
Потому что вкус действительно существует не только в рецепте.
Он существует в месте.
В посуде.
В микроорганизмах.
В воздухе.
В привычке.
В способе приготовления.
В рассказах людей, которые стоят вокруг чана.
В ожидании осени.
В памяти о предыдущей осени.
Можно скопировать химический состав напитка — и не получить тот же напиток.
Потому что культура плохо помещается в технологическую карту.
Наверное, поэтому Саймак и называет свой эль октябрьским.
Не «гоблинским № 4».
Не сортом.
Не маркой.
Месяцем.
У него есть сезон.
Время.
Мир вокруг него.
А заканчивается эта маленькая пивная история ещё красивее.
В финале книги конфликт разрешён. Гоблины и тролли на какое-то время забывают свою древнюю вражду. Во дворе замка стоят столы. Они пьют октябрьский эль из больших кружек и поют старые песни — песни, которые, по Саймаку, существовали ещё до появления человека.
Вот, наверное, здесь и находится настоящий Международный день пива.
Не в праве сегодня выпить лишнюю кружку.
И даже не в уважении к искусству пивовара.
А в очень древней человеческой — и, если верить Саймаку, возможно, даже дочеловеческой — сцене.
Кто-то вырастил зерно.
Кто-то сварил напиток.
Кто-то сделал стол.
Кто-то сделал сосуд.
Кто-то сел напротив.
И люди начали говорить.
Возможно, спорить.
Возможно, мириться.
Петь.
Рассказывать истории.
Вспоминать умерших.
Праздновать рождение.
Договариваться.
Смотреть друг другу в лицо.
А между ними стояла кружка.
Поэтому, когда мы смотрим на старые сосуды — египетские, кавказские, европейские, — а потом на совершенно узнаваемую полулитровую кружку из недавнего прошлого, интереснее всего даже не сходство формы.
Интересно постоянство ситуации.
Мы невероятно изменились.
Мы построили города, государства, университеты, железные дороги, вычислительные машины и искусственный интеллект.
А некоторые человеческие конструкции пережили всё это практически без изменений.
Стол.
Человек напротив.
И сосуд в руке.
Может быть, пивная кружка почти не меняется не потому, что за несколько тысяч лет мы не придумали ничего лучше.
А потому, что некоторые вещи однажды находят свою форму.
И дальше менять уже особенно нечего.
Остаётся только наполнить кружку.
И найти того, с кем её поднять.
А если верить Клиффорду Саймаку — всё это началось ещё задолго до нас.
