В прошлом году «Театральный бульвар» производил впечатление очень удачной городской идеи. Театр действительно вышел в город: можно было идти по Москве, случайно наткнуться на спектакль, остановиться, посмотреть, уйти дальше. Между человеком и театром почти ничего не было.

В этом году все по другому.

Спектакли стали слабее. Зато стало больше заборов, рамок, коридоров, проверок, охраны, людей с бейджами, людей возле ограждений и людей, объясняющих другим людям, почему им куда-то нельзя.

Это довольно характерная трансформация хорошей инициативы после того, как государственная машина начинает осваивать её всерьёз.

Замысел у проекта прекрасный: театр выходит из здания в город. Не человек покупает билет, сдаёт пальто и чинно занимает кресло, а искусство само приходит к человеку — на бульвар, площадь, набережную.

Еще в прошлом году это было. Город становился сценой.

Теперь всё заметнее другое. Ограждения. Коридоры. Проверки. Люди у входов, люди возле ограждений, люди, объясняющие, куда нельзя. Открытое пространство начинает приобретать инфраструктуру режимного объекта.

При этом собственно культурная часть, по крайней мере по впечатлению от нынешней программы, лучше не становится. Скорее наоборот: спектакли становятся слабее, а организация контроля — всё основательнее. Всего три года понадобилось, чтобы из культурной инициативы сделать зону с вертухаями. В следующем году ждем колючую проволоку и вышки по периметру.

Это довольно знакомая судьба хорошей инициативы, когда ею всерьёз начинает заниматься большая государственная машина.

Сначала появляется идея.

Потом она оказывается успешной.

Потом государство решает сделать её ещё успешнее.

Появляются масштабы, показатели, регламенты, ответственные, подрядчики, службы безопасности, инструкции и люди, контролирующие исполнение инструкций.

И в какой-то момент оказывается, что первоначальная идея — в данном случае свободная встреча города с театром — занимает во всём этом уже далеко не главное место.

Но гораздо больше тревожат даже не заборы.

Заборы можно убрать.

Тревожат люди.

Совсем молодые люди идут работать туда, где их главной профессиональной компетенцией становится право другого остановить.

Они зачастую не знают, зачем существует конкретное ограничение. Не принимали решения. Не способны оценить реальный риск. Им просто дали полномочие проверить сумку — и они проверяют сумку. Сказали никого не пускать — и они никого не пускают.

Причём проблема даже не в добросовестном выполнении инструкции. Без правил невозможно организовать большое городское мероприятие.

Проблема начинается там, где запрет становится самостоятельной ценностью, а возможность применить к другому маленькую власть — частью профессионального удовлетворения.

Это происходит не только на фестивалях.

Огромный рынок труда сегодня построен вокруг контроля: охранники, контролёры, проверяющие, сотрудники пропускных пунктов, многочисленные люди возле рамок, турникетов и ограждений.

И сама по себе каждая такая функция может быть необходима

(хотя нет, нехорошо сомневаться когда точно знаешь - к безопасности она не имеет никакого отношения, заявляю как менеджер - Е.Л.).

Но их количество постепенно меняет общество.

Потому что рабочее место тоже воспитывает человека.

Если восемь часов в день твоя задача — помогать людям, ты учишься искать способ помочь.

Если твоя задача — ремонтировать, ты ищешь неисправность, чтобы её устранить.

Если твоя задача — учить, ты пытаешься понять, чего человек не понял.

А если твоя задача каждый день заключается в том, чтобы искать причину не пустить, очень легко начать смотреть на окружающих именно так: как на потенциальных нарушителей, которых нужно остановить.

Маленькая власть особенно опасна тем, что почти никогда не воспринимает себя властью.

Человеку не кажется, что происходит что-то серьёзное. Он всего лишь попросил открыть сумку. Всего лишь остановил у турникета. Всего лишь выписал штраф. Всего лишь не разрешил пройти за бессмысленное ограждение.

Но именно из миллионов таких «всего лишь» и складывается общественная норма.

Норма, в которой человеку уже не кажется странным залезть в чужую сумку без понятной причины.

Не кажется неловким наказать там, где можно было предупредить.

Не возникает первого человеческого вопроса: а зачем я сейчас это делаю?

Самое неприятное здесь даже не страх перед начальством. Страх понятен.

Гораздо неприятнее энтузиазм.

Когда человеку нравится быть эффективным именно в запрете.

Когда он гордится тем, что никто не прошёл.

Когда хорошим результатом рабочего дня становится количество остановленных, проверенных, оштрафованных.

Вот это и есть собачья работа.

Не потому, что люди, которые её выполняют, плохие.

И тем более не потому, что обществу не нужны безопасность, порядок или правила.

А потому, что мы создаём всё больше рабочих мест, на которых человека систематически учат одному очень простому движению:

чужой идёт — останови.

И это происходит в довольно странный исторический момент.

Мы обсуждаем искусственный интеллект и пытаемся понять, каким должен быть разум будущего. Говорим о творчестве, свободе, человеческой инициативе, способности самостоятельно принимать решения. Думаем о том, какие профессии исчезнут и какие появятся.

И одновременно выращиваем огромный слой профессий, в которых самостоятельное решение как раз не требуется.

Требуется инструкция.

Рамка.

Забор.

И человек возле забора.

Возможно, поэтому вопрос о будущем человека сегодня находится совсем не там, где мы привыкли его искать.

Не только в лабораториях искусственного интеллекта.

Иногда он стоит у входа на детский спектакль.

И говорит:

— Нельзя.

Концлагерь начинается не с печи. В человеческом сознании он начинается гораздо раньше — с момента, когда фраза «я просто выполняю свою работу» освобождает человека от необходимости самому отвечать на вопрос, хорошо или плохо то, что он делает.