24 сентября Михаил Мишустин утвердил Концепцию развития математических наук до 2036 года. Цель заявлена предельно амбициозно: укрепить лидирующие позиции России в математике ради технологического лидерства, конкурентоспособности и безопасности.
Диагноз местами честный. Сокращается число исследователей, не хватает преподавателей высокой квалификации, нужны современные учебники, вычислительная инфраструктура, работа с талантливыми детьми.
Но дальше возникает знакомая логика: будущее предлагается строить через сохранение прошлого — научных школ, центров, академических институтов, олимпиад, премий, наследия великих математиков.
Будто достаточно сохранить форму, чтобы снова появилось содержание.
Наука так не наследуется.
Можно сохранить название кафедры, здание института и памятник Колмогорову. Нельзя сохранить научную среду, если она перестала воспроизводить себя.
Наука — это непрерывная цепь: школьник, сильный учитель, университет, семинар, научный руководитель, коллеги, лаборатория, международная дискуссия, аспиранты, которые через десять лет становятся следующим поколением исследователей.
Разрыв этой цепи нельзя компенсировать постановлением правительства.
Через несколько дней после выхода Концепции глава СПЧ Валерий Фадеев предложилсократить программы по математике, физике и химии на 20–30 процентов, убрав «лишние знания», а лучшим школьным учебником математики назвал дореволюционного Киселёва.
Над этим легко посмеяться.
Но, возможно, Фадеев просто значительно грубее сформулировал вопрос, на который правительственная Концепция так и не отвечает:
а зачем вам действительно столько математики?
Математика нужна там, где плохое решение проигрывает хорошему. Где неправильно рассчитанный мост падает, плохой двигатель уступает конкуренту, слабая модель приводит к убытку, а инженер, не способный решить задачу, вынужден учиться или уступить место другому.
В такой системе знание имеет цену.
Но если слабый продукт можно защитить от конкуренции, технологическое отставание компенсировать административным решением, а отсутствие результата — правильным отчётом, спрос на сложное знание начинает исчезать.
Не потому, что перестали работать уравнения.
А потому, что незнание перестало достаточно дорого стоить.
Отсюда же появляется наукообразность вместо науки.
Сложный язык, длинные определения, формулы и строго оформленный учебник ещё не создают физического или математического мышления. Иногда происходит обратное: ребёнок быстро понимает, что наука — это чужая, тяжёлая и бессмысленная деятельность, которую надо пережить ради оценки.
Потом государство удивляется нехватке инженеров.
Можно повышать преподавателям зарплату, создавать центры и открывать профильные классы. Это полезные меры. Но они сами по себе не создают качества.
Если человек вчера плохо преподавал линейную алгебру, большая зарплата не превращает его автоматически в хорошего преподавателя.
Государственной системе проще считать деньги, центры и учебники, чем ответить на гораздо более неприятный вопрос:
возникло ли новое знание и способна ли система сделать то, чего вчера делать не умела?
Современная наука вообще плохо совместима с образом одинокого гения. Большой результат сегодня — вершина огромной экосистемы.
Именно поэтому так показательна история советской космонавтики.
В массовой памяти её символ — Гагарин: первый человек в космосе, улыбка, шлем, «Поехали!».
Но Гагарин мог стать Гагариным только потому, что существовала ракета.
После войны СССР получил доступ к немецкой V-2. Но затем появились R-2, R-5 и R-7 — уже результат собственной инженерной школы, способной не просто повторить увиденное, а сделать следующее.
Технологию можно украсть. Способность её развивать — нельзя.
Для этого нужны Королёв, Глушко и тысячи инженеров, математиков, технологов, преподавателей и рабочих.
Культура подвига любит Гагарина.
Культура создания вынуждена ценить менее эффектные вещи: хорошего школьного учителя, сложный университетский курс, лабораторию без сенсации пять лет подряд, инженера, который отказывается забить винт молотком, аспиранта, задающего неудобный вопрос.
Первая производит символы.
Вторая — ракеты.
И поэтому культ прошлого иногда оказывается не опорой науки, а её заменителем.
Можно бесконечно повторять фамилии Колмогорова, Курчатова, Ландау и Королёва. Можно гордиться тем, что страна когда-то первой отправила человека в космос.
Но память о построенной когда-то ракете не создаёт способности построить следующую.
Вот где находится главный пробел Концепции до 2036 года.
Она отвечает на вопрос: как поддержать математику?
А начинать нужно с другого:
где в современной системе возникнет реальная потребность в новой математике?
Не потребность выпустить статью, освоить грант или выполнить показатель.
А задача, которую невозможно решить без нового знания.
Если обществу не нужен человек, способный придумать то, чего ещё нет, Фадеев в некотором смысле прав.
Зачем школьнику сложная математика?
Научите считать, складывать, вычитать, брать проценты. Для огромного количества социальных ролей этого действительно достаточно.
Совсем другой ответ появляется только тогда, когда обществу нужен человек, способный построить модель, увидеть противоречие, доказать ошибочность принятого решения и создать новое.
Тогда математика перестаёт быть школьным предметом.
Она становится способом думать.
И здесь начинается наука.
Не с постановления правительства.
Не с воспоминания о Колмогорове.
И даже не с денег.
Научная школа начинается там, где обществу становится слишком дорого жить без людей, которые умеют думать лучше, чем вчера.
Пока такой потребности нет, науку действительно можно изображать.
Но ракета от этого не полетит.
